На днях прочитал новость, как экологическая госструктура в Казахстане профинансировала центр реабилитации диких птиц. Каждый раз удивляюсь таким новостям. Ребята, у вас же разные задачи! Бэрд Колликотт ещё полвека назад показал, что этика защиты животных и этика охраны природы часто мешают друг другу – и даже вступают в прямой конфликт. И в этом конфликте учёные-экологи и государственные органы выбирают природоохрану. Но на практике их часто путают даже сами экологические ведомства. Попробую объяснить, в чём разница и почему мне это кажется важным.

Две разные задачи

ЗООЗАЩИТА заботится о конкретной особи. Чтобы вот этой кошке, этой вороне, этой черепахе не было больно, чтобы она выжила.

ПРИРОДООХРАНА заботится о популяциях, видах, экосистемах. Отдельная особь тут важна, только если от неё зависит судьба вида. Например, стерх или тигр – малочисленные виды, у которых на счету каждое животное. 

Растут эти направления из разных корней. Зоозащита появилась в Англии в XIX веке: тогда боролись с жестоким обращением с лошадьми и скотом. А природоохрана выросла из лесного хозяйства, национальных парков и, как ни странно, из охотничьих клубов в XVIII веке. Многие первые природоохранники были охотниками – им хотелось, чтобы дичь не кончилась. А самые дальние корни природоохраны можно проследить ещё у первобытных племён.

Какое-то время природоохрана и зоозащита развивались параллельно. Британское общество охраны птиц RSPB, одно из старейших в Европе, в 1889 году начиналось с протеста против убийства птиц ради перьев на дамские шляпы. Конфликт между этими направлениями оформился в 1970-80-е, когда зоозащита взялась за диких животных, а охрана природы стала отдельной наукой.

Что охраняет наука

А что вообще охраняют биологи, если не отдельных животных? Если коротко – биоразнообразие. Можно было бы сказать «чем больше видов, тем лучше», но всё немного сложнее.

Биоразнообразие включает в себя несколько понятий. Есть разнообразие генов внутри вида – благодаря ему вид может приспособиться к новым болезням или изменению климата. Есть разнообразие видов. И есть разнообразие экосистем: степь, тугаи, горные леса, солончаки – у каждой свой набор жизни.

Ещё биологи различают альфа-, бета- и гамма-разнообразие. Альфа – это сколько видов живёт в одном конкретном месте, например в вашем парке. Бета – насколько разные места отличаются друг от друга. Гамма – сколько видов во всём регионе, в стране, на планете.

Фото Александра Клименко

И вот тут ловушка. Альфа-разнообразие может расти, а бета и гамма при этом падать. Представьте: в каждом городе появляются майны, сизые голуби, кольчатые горлицы, и в каждом парке видов становится больше. Но это одни и те же виды, которые есть везде. А тем временем где-то исчезает вид, который жил только в одной долине. Местами видов больше, а всего на Земле – меньше. Это называется гомогенизацией: мир становится одинаковым.

Поэтому для науки не все виды равноценны в плане охраны. Особенно ценны эндемики – виды, которые живут только в одном месте и больше нигде. Например, семиреченский лягушкозуб живёт только в Жетысуском (Джунгарском) Алатау. Если он исчезнет у нас, он исчезнет навсегда. А бродячие кошки, если и пропадут из одного города, никуда не денутся из остального мира.

Та же логика работает и внутри вида. Отдельные популяции часто отличаются генетически и приспособлены к своим местным условиям. Поэтому редкие и изолированные популяции охраняют, даже если сам вид где-то ещё многочисленный. Маленькие популяции особенно уязвимы: в них растёт близкородственное скрещивание, а одна холодная зима или одна болезнь может их просто стереть.

И наконец, у каждого вида есть своя роль. Кто-то опыляет растения, кто-то разносит семена, кто-то держит в узде грызунов. Исчезновение вида – это не только минус одна строчка в списке, но и сломанные связи в экосистеме.

Вот почему природоохранник смотрит не на то, жалко ли животное, а на совсем другие вещи. Уникален ли вид? Сокращается ли его численность? Сколько популяций осталось? Какую роль он играет? Именно по этим признакам виды попадают в Красные книги, а не по тому, насколько они милые.

Фото Александра Клименко

Как я к этому пришёл

Мои старые знакомые помнят, что я начинал как зоозащитник. Подбирал и пытался лечить раненых птиц, некоторых – успешно. Это были птицы массовых видов: ушастая сова, ворона, сорока.

Потом я начал глубже погружаться в экологию, прошёл курс природоохранной биологии и взгляды постепенно поменялись. Я начал смотреть не на отдельных животных, а на популяции. Сколько особей рождается, сколько гибнет и отчего, что будет с видом лет через двадцать. И выяснилось, что многое из того, что выглядит добрым делом, для природы ничего не значит. А кое-что даже вредит.

Сейчас я уверен, что по-настоящему важно сохранять популяции, а не отдельных особей. Животных от этого не менее жалко. Просто хочется, чтобы помощь была эффективной, а не вредной.

Сочувствие и цифры

Зоозащитники и природоохранники говорят на разных языках.

Зоозащита – про сочувствие. «Посмотрите на этого раненого птенца». Это работает, и работает сильно: фото одной вороны с переломанной лапой соберёт больше лайков, чем любой график численности. Так уж мы устроены.

Природоохрана – про факты. Сколько особей в популяции, растёт она или падает, что её губит и что с этим делать. Скучнее, да. Но только так можно понять, что на самом деле происходит с видом.

Сочувствие – отличный мотив, без него никто бы природу и не охранял. Но решать, как помогать, лучше по данным. Иначе силы и деньги легко уходят туда, где они ничего не меняют.

Центры реабилитации

Допустим, центр выхаживает ворон и пустельг. Птиц с переломанными крыльями, птенцов, которые выпали из гнезда, оглушённых об стекло. Хорошее дело, и людям, которые этим занимаются, – спасибо.

Но для природы это почти ничего не меняет. Ворон и обыкновенных пустельг очень много, и каждый год значительная часть из них и так гибнет, особенно молодые. Одна спасённая ворона среди десятков тысяч городских – капля в море. Даже тысяча спасённых ворон (а это неимоверный труд многих людей и очень много денег) – это меньше 0,1 процента от мировой популяции ворон.

Со стерхом всё наоборот. Когда птиц остались единицы, каждая на счету, и её гибель влияет на судьбу всего вида. Тут выхаживание и есть охрана природы.

Фото стерха из журавлиного питомника в России

Бывает и что-то среднее. Орёл-могильник или стрепет, например: редкий, живёт долго, и для небольшой местной популяции каждая взрослая птица важна. Здесь реабилитация может иметь смысл и для природы, но при выполнении строгих экологических условий. Выпустить недолеченную птицу, которая могла подхватить антибиотикорезистентную бактерию от соседок по реабцентру – это вред для популяции. Поэтому для реабцентров нужны строгие ветеринарные правила.

Возможно, главная польза от таких центров не в спасённых птицах. Она в том, что центр знает, от чего птицы пострадали. Если эти данные собираются и публикуются (что реабцентры обычно не делают), можно бороться с причинами. Например, хищные птицы у нас массово гибнут на ЛЭП. Птицезащитные устройства на опорах в одном районе могут спасти больше орлов, чем центр выхаживает за годы. Лечить последствия – зоозащита, убирать причину – природоохрана.

Бродячие кошки

Подкармливать бродячих кошек, лечить, стерилизовать и выпускать обратно – классическая зоозащита. И, пожалуй, самый яркий пример, когда она идёт против охраны природы.

Кошка – эффективный хищник. Даже сытая кошка на улице всё равно охотится и убивает, с голодом это не связано. В США посчитали, что гуляющие кошки убивают там миллиарды птиц в год, до половины городских птиц вообще. В городе кошки – одна из главных причин гибели птиц, особенно птенцов и тех, кто кормится на земле.

Проблема в том, что подкармливаемую колонию природа не ограничивает. Обычно хищников столько, сколько может прокормить добыча. А кошкам, которых кормят люди, добыча для выживания не нужна – и их становится больше, чем городская фауна может выдержать.

Часто в ответ говорят: а мы же стерилизуем. Схема «отловить, стерилизовать, выпустить» считается гуманным способом сократить число бродячих кошек. Беда в том, что на практике она почти не работает. По расчётам исследователей, чтобы колония начала сокращаться, нужно постоянно держать стерилизованными примерно три четверти кошек, а то и больше. В городе этого почти никогда не удаётся добиться. Пока стерилизуют одних, приходят новые: кого-то выбросили хозяева, кто-то пришёл из соседнего двора на запах корма. А стерилизованная кошка, выпущенная обратно, продолжает охотиться ещё много лет. Поэтому колонии годами живут на одном месте, и для птиц почти ничего не меняется.

Но здесь как раз можно договориться. На улице плохо и самой кошке: болезни, машины, собаки, короткая жизнь. Домашняя кошка живёт дольше и птиц не ловит. Редкий случай, когда кошке и птицам хорошо от одного и того же.

Черепахи

С черепахой интереснее – тут зоозащита и природоохрана то совпадают, то нет.

На юге Казахстана фермеры роют вокруг полей глубокие траншеи, чтобы не заходил скот. В них падают черепахи, ящерицы, змеи и выбраться уже не могут. В экспедициях находили на дне траншей сотни животных, больше всего черепах.

Вытащить черепах из траншеи – помощь особям. Но с черепахами это не совсем обычная зоозащита. Живут они долго, взрослеют к 10-13 годам, а молодых до взрослого возраста доживает мало. Для таких видов главное, чтобы выживали взрослые. Так что спасённые взрослые черепахи для местной популяции заметны.

Фото казахстанского фонда TASBAQA

Есть и обратная история. У контрабандистов регулярно изымают черепах, иногда тысячами. Их держат в тесноте, а потом выпускают. Для самих черепах – спасение. Для диких популяций – риск. Животные из разных мест, которые долго сидели вместе, могут принести болезни. А если их выпускают не там, где поймали, перемешиваются разные популяции. Без карантина, ветеринарной проверки и понимания, откуда черепахи, такой выпуск – зоозащита, которая может навредить природе. Аналогично в ситуациях, когда черепах собирают из траншей и складывают сотнями в один багажник.

Сколько нужно спасти?

А где граница? Спасти 0,01 процент популяции – зоозащита, а один? Строгой границы нет, и процент сам по себе мало что значит. Важно другое.

Во-первых, кого спасают. Взрослая особь, которой ещё размножаться и размножаться, для популяции весит гораздо больше птенца, у которого и так мало шансов дожить до взрослого возраста, особенно если популяция небольшая.

Во-вторых, от чего. Если корма или мест для гнёзд впритык, спасённая птица просто займёт чьё-то место, а погибнет кто-то другой. Природа такие потери сама компенсирует. А вот если особь погибла бы от того, чего в природе не бывает, – ЛЭП, траншея, нефтяное пятно, – тогда каждая спасённая для популяции чистый плюс.

В-третьих, выживет ли она после выпуска. Если птица гибнет через пару недель на воле, для популяции ничего не изменилось. А выживаемость животных после выпуска часто невысокая.

И в-четвёртых, что вообще с популяцией. Если она растёт или стабильна, помощь отдельным особям ей не нужна. Если падает – нужна, но и тогда вопрос в масштабе. Сам статус в Красной книге – ещё не критерий: в неё попадают и виды, которые вполне многочисленны, и угрозы на уровне единичных особей отсутствуют.

Так что можно спасать хоть по тысяче ворон в год – популяция ворон этого не заметит. А несколько спасённых взрослых могильников там, где их, допустим, сотня пар, – уже заметно.

Как отличить

Есть простой вопрос: что изменится для популяции, если эта особь не выживет?

Если ничего – это зоозащита. Нормальная, понятная по-человечески. Но называть её охраной природы не надо. Отдельная история, когда зоозащиту выдают за природоохрану. Таких примеров полно: 

– выпустить надоевшую красноухую черепаху в пруд «на волю». Черепахе вроде как лучше, а в пруду появился инвазивный вид; 

– подкармливать кошек в парке и называть это «заботой о городских животных». Городские птицы бы поспорили.

– выпустить конфискованных животных без карантина ради красивого репортажа;

– выхаживать массовые виды на природоохранные деньги вместо того, чтобы убирать причины гибели редких. Это особенно удивительно, когда центры реабилитации финансируются из бюджетных средств и природоохранных организаций. Тут либо люди не до конца понимают смысл природоохраны, либо включается «человеческий фактор». При том, что ресурсов в охране природы заведомо мало, и буквально каждая копейка на счету. Намерения везде добрые. Но добрые намерения ещё не делают дело природоохранным.

Что можно сделать

Центры реабилитации нужны: куда-то же должен попасть раненый стерх или рысь. Вопрос в приоритетах. Если центр работает на бюджетные деньги или деньги природоохранных фондов, логично, чтобы он принимал редкие виды. А для массовых могла бы работать горячая линия: позвонил, и тебе объяснили, что делать с вороной или пустельгой с перебитым крылом, и нужно ли вообще забирать птенца, выпавшего из гнезда. Чаще всего не нужно – родители его докармливают. Если хочется выходить ворону самому – пожалуйста, это ваш личный выбор, за собственные деньги.

Устранять причины гибели – не только дело крупных организаций, которые меняют опоры ЛЭП. Многое под силу небольшим фондам и обычным людям:

– сообщать о траншеях, нефтяных амбарах и опасных опорах в природоохранную инспекцию;

– отмечать погибших на дорогах и под ЛЭП животных в iNaturalist – такие данные помогают находить опасные участки;

– не покупать птиц, черепах и других диких животных, пойманных в природе.

В итоге

Я не призываю проходить мимо раненой птицы. Помогать животным – хорошо. Просто давайте честно называть, чему мы помогаем: конкретному животному или природе. Если хочется помочь именно природе, стоит спросить себя: что на самом деле угрожает виду? Можно ли убрать причину, а не лечить последствия? Не наврежу ли я своей помощью кому-то ещё?

Мне кажется, если разницу понимать, конфликтов станет меньше. Зоозащитники перестанут считать природоохранников бессердечными людьми, у которых «животные – это цифры». А природоохранники перестанут злиться, когда деньги уходят туда, где ничего не меняют. Может, даже начнём что-то делать вместе.